Центральной фигурой спектакля по роману Булгакова "Мастер и Маргарита" стал Иван Бездомный

Сегодняшний прибалтийский театр манит к себе российскую публику с той же силой, с какой и граждан Советского Союза когда-то тянуло в северные республики. В средневековых Таллине, Риге и Вильнюсе советский человек ощущал далекое и недоступное как близкое и родное. Мы не сохранили общих границ, но, к счастью, сохранили интерес друг к другу. Но и субординацию: кусочек Европы по-прежнему рядом. Литовский театр - наиболее известный из всех прибалтийских и самый популярный в России. Каждые гастроли спектаклей Эймунтаса Някрошюса, которого в России считают лидером мирового театра, становятся вехами в истории российской сцены, надолго запечатлеваясь в сознании искушенной публики. Лидер театральной Литвы под номером два Римас Туминас сделал в московском "Современнике" спектакль и теперь готовится к следующему. Третьего, самого молодого, лидера - Оскараса Коршуноваса, - нам еще только предстоит узнать так, как его уже знают в Европе.
Все трое имеют в Литве "узаконенные" театры, получив их тогда, когда им это стало нужно. В сравнении с Россией, где постановщики годами не могут найти применения своим силам, в маленькой Литве уже есть возможность для свободного формирования театральной инфраструктуры, но еще нет достаточного места для ее развития. Все три театра играют на одной площадке, деля ее, а также собственную прибыль, с владельцем - Национальным драматическим театром. 31-летний Оскарас Коршуновас, чей театр живет по европейской модели, нечасто играя в Вильнюсе и часто - на фестивалях и гастролях, тем не менее утверждает, что верит в идею репертуарного театра и не хотел бы быть "приходящим режиссером". И в остальном он поступает так, как поступал бы идеальный российский худрук - следит за репертуарной политикой и коллекционирует актеров-единомышленников.
Театр Коршуноваса начался с трилогии по Хармсу и Введенскому, которую Оскарас в начале 90-х представил на сцене Национального театра (тогда же он приезжал в Москву на обэриутский фестиваль, где показал "Там быть здесь"). Авангардный "анархический" стиль первых лет сосредоточился теперь в логотипе театра - иероглифе Хармса (черный круг с точкой в самом центре) - и, кажется, в творчестве уступил место более позитивному пониманию искусства. Сегодня Коршуновас ставит классику и экстремальную "роялкортовскую" драматургию ("Shopping & Fucking" Марка Равенхилла и "Лик огня" Мариуса фон Майенбурга - о последнем спектакле "НГ" писала в номере от 17.06.2000). Ему удалось, наверное, самое сложное - Коршуновас смог оторваться от лидера, преодолев влияние метафизики и эстетики харизматичного Някрошюса. Театр Коршуноваса - земной, здешний и актерский по сути. Он больше говорит о человеке, чем о человечестве, о жизни как таковой, нежели о борьбе стилей. Два спектакля по "роялкортовским" пьесам, посвященным "скользким" ультрасовременным проблемам молодежи, стали в Литве социальным явлением. Идя навстречу аудитории, спектакли обсуждали публично. Причем, по словам Оскараса, первые сорок минут зрители дискутировали с создателями спектакля, а последующие 2-3 часа - друг с другом.
* * *
Этим летом литовский "Мастер и Маргарита" стал центральным событием проекта "Теорема", собравшем на Авиньонском фестивале театры Восточной Европы - от Балтики до Балкан. Будущей весной спектакль, возможно, приедет в Москву на Олимпиаду, проводимую Международной конфедерацией театральных союзов.
На каждой странице буклета к спектаклю - изображение цинкового ведра. Быстро листая буклет, мы, как в мультфильме, наблюдаем, как сминается, разрушается его форма, становясь бесформенной грудой металла. В сознании литовцев судьба Булгакова, смятая сталинщиной, подобна судьбе национальной культуры, искореженной советской системой.
Под радиотрансляцию партийных речей о политике в области литературы советская горничная, которая позже окажется той самой Аннушкой, что прольет на Бронной масло, собирает мусор в совок, а затем весь сор коварно выбрасывает в открытое чрево фортепиано - так, чтобы брякнули "ранимые" струны. В Советском Союзе художника может обидеть каждый.
Начинается масштабная бессловесная сцена - за круглым столом под звездой-пентаграммой земные бесы, советские литчиновники в бюрократических нарукавниках, вызывают духов зла. Двенадцать лжеапостолов, распотрошив рукопись Мастера, передают по кругу лист за листом. Образуется безупречный конвейер, с количеством поступающей бумаги увеличивающий темп адской перлюстрации - и вот уж шелест листьев в кошмарной тишине зала кажется шелестом крыльев неведомых существ, слетевшихся на запах добычи. Тут конвейер "портится" и листы начинают мяться, рваться, превращаясь в ветошь. "Рукописи не горят", - мистическое значение этой фразы Воланда становится "заветным смыслом" для литовского спектакля. Писателя уничтожают. Но каким-то таинственным способом духовный труд, мысли и стремления его остаются вечно живыми, не сгорают так скоро, как сгорают судьбы человеческие. Воланд и его свита карают московских воинствующих безбожников и даруют веру и освобождение тем, кто пусть слепо и наивно - но верит.
Веру обретает прежде всего поэт Иван Бездомный (Дайниус Гавенонис), который неожиданно становится центральной фигурой спектакля. Визит Воланда в Москву заставляет Ивана - советского поэта "из рабочих и крестьян", написавшего антирелигиозную поэму, - превратиться в нового Мастера. Старый Мастер именно ему, своему верному ученику, передает сгоревшую рукопись о Иешуа Га-Ноцри на доработку. Сцена обращения Ивана из "народного поэта" в юродивого правдоискателя становится самой сильной.
...Цинковое ведро - отрезанная голова Берлиза - кружится на одном месте и со страшным звоном останавливает ход. Бездомный подходит и осторожно заглядывает внутрь: "Миша?!..." Тут его под руки подхватывают Бегемот и Коровьев и лепят нового героя - мнут в объятиях, легонько бьют, трясут, гладят по голове, запрокидывают ее и опускают в то же ведро, но уже полное воды. Это дьяволово крещение, таинство наизнанку. Когда запрокинутая голова Бездомного примет свое естественное положение, мы увидим совершенно иного человека. Закатившиеся в блаженной агонии глаза, навечно зафиксированный взгляд к небу, что указует теперь дорогу московскому святому. В мускулах лица - напряжение, неутомимая воля. Свет, глубокими тенями - как у Караваджо - падающий на обнаженный торс новообращенного мученика подсказывает "первоисточник": обращение фарисея Савла в апостола Павла. Бездомный медленно подымает к небу швабру (которую обронила Аннушка) как животворящий крест и начинает свой безумный бег по вечерней Москве. Пластика Дайниуса Гавенониса здесь не может не напомнить пластику Рышарда Чесляка в "Стойком принце" Ежи Гротовского - Коршуновас и сам признается в том, что когда-то испытал серьезное влияние польской режиссуры.
Профессор клиники для умалишенных Стравинский распинает Бездомного на круглом сатанинском столе, вбивая ему в ладони и ступни гвозди. Фикус в профессорском кабинете становится палестинской пальмой, а профессор - Понтием Пилатом. Бездомному же уготована роль - нет, не Иешуа, но Левия Матвея, ученика. Их диалог будет звучать тихо и монотонно, в стиле восточного песнопения. Иешуа - лишь тень на заднике. Точно так же - тенью за балконным стеклом - появится в судьбе Ивана Мастер, сосед по клинике. И точно так же - тенью за спинами Воланда и Маргариты - развернется жутковатая сцена бала у сатаны. Они сидят по обе стороны стола, и стрелка метронома, стоящего в центре, качается из стороны в сторону, символизируя вечный диалог между женщиной и дьяволом. Перед Маргаритой на теневом экране проходят персонажи куда страшнее булгаковских - шествие жителей Содома и Гоморры, весь ужас и вся мерзость жизни, заставляющая содрогнуться даже видавших виды зрителей. Бал для Маргариты - это испытание познанием, необходимость пережить нечто невозможное, нечеловеческое.
Литовцы совершенно лишают роман Булгакова "развлекательных" сцен - тех, которые читают запоем, - и строят сюжет спектакля на тех главах, которые часто читают по диагонали. Коршуновас видит роман таким, каким бы тот хотел видеться высоколобой публике; он смело корректирует замысел, который, по всеобщему мнению, у Булгакова не полностью совпал с окончательным воплощением. "Проходная", незаметная фраза Мастера в эпилоге ("этим и кончилось, мой ученик") становится для Коршуноваса поводом к до-созданию образа Бездомного. "Доделанный" роман выглядит завершенным, - во всяком случае, в нем закольцовываются все оборванные романистом линии.
Мастер и Иван Бездомный садятся на пол, вытянув, как послушные дети, руки по швам и ноги - в струнку. Мастер начинает рассказ о Иешуа, а бывший безбожник Бездомный покорно вслушивается в неведомую историю, становясь ее частью. Рукопись летит в преисподнюю и возвращается пеплом - жженой черной изолентой, обдающей публику специфическим запахом. Пепел погребает под собой Бездомного. Рукописи не горят, потому что не исчезает человеческая мысль; она способна возгореться в потомках, в учениках - точно так же, как христово слово после смерти Иисуса заново вызревает на устах осиротевших апостолов.
Вильнюс-Москва