Булочники Монтекки и Капулетти на фестивале NET

Литовский режиссер Оскарас Коршуновас сделал из "Ромео и Джульетты" итальянское кино 1950-х, с ног до головы вымазал две равно уважаемых семьи в муке и заставил публику фестиваля Нового европейского театра разразиться овацией.

Декабрь 2004 г., едва начавшись, стал в Москве месяцем какой-то небывалой концентрации хорошего театра. В субботу на Новой сцене Большого показывал свой спектакль Хайнер Геббельс, сегодня и завтра в Доме музыки на Красных Холмах будут играть "Песнь песней" - новую работу Эймунтаса Някрошюса. А между двумя этими событиями уместилась постановка Оскараса Коршуноваса, которую чуть было не отменили из-за проблем на таможне, где застряли декорации спектакля. Первый, субботний показ не состоялся, после чего у организаторов фестиваля возникла было отчаянная идея играть "Ромео и Джульетту" без декораций, но к воскресенью громоздкая конструкция работы Юрайте Паулекайте была-таки установлена на сцене Центра им. Мейерхольда.

Представить этот спектакль без декораций теперь совсем не получается. Коршуновас поместил действие пьесы на кухне, сплошь заставленной плитами, столами и шкафами, обвешанными доброй сотней ложек, половников и, конечно, ножей. Авансцена загромождена какими-то гигантскими караваями, а на середину площадки выкатывают по рельсам огромный чан с мукой, вокруг которого и разворачиваются кухонные войны. Семейства Монтекки и Капулетти, одетые как персонажи итальянского кино времен неореализма, месят кулаками тесто и поминутно норовят полезть в драку с ненавистными соседями. Вид всей компании настолько нелеп, что причина вражды представляется чем-то глубоко комическим: Монтекки, должно быть, украл у Капулетти кастрюлю.

Весь первый акт играется даже не в комедийном, а в фарсовом духе: материально-телесный низ подавляет все остальное. Почти все шутки - ниже пояса; на маленькой крепкой Джульетте (отличная работа Расы Самуолите), кажется, вот-вот порвется тесное платье. Мучное изобилие и прочая символика плодородия сводят завязку драмы к простейшим понятным вещам: поспели хлеба, взошло тесто, девочка созрела.

Антракт Коршуновас устраивает чуть раньше, чем это обычно делают постановщики "Ромео и Джульетты". Первое действие, как правило, заканчивается убийствами Меркуцио и Тибальда. В литовском же спектакле вся поножовщина переезжает во второй акт, в котором Коршуновас, разумеется, круто меняет тональность.

Пародийный итальянский неореализм с его коричневатой монохромной гаммой мутирует в черно-белый триллер с молниями, скелетами и гробами, свиными рылами, каким-то почти дьявольским блеском в Джульеттиных глазах и приветствующими друг друга мертвецами. Мука, которой вымазаны их лица, напоминает о японских фильмах ужасов - но одновременно служит самым лаконичным и точным знаком трагедии. Кажется, Оскарас Коршуновас никогда еще не подступался к этому высшему театральному жанру так близко, а постановщики "Ромео и Джульетты" - с такой неожиданной стороны. Выясняется, однако, что кухонные склоки и байки из склепа - хорошее тесто для трагического театра.